— Прости, Сенека… Я все понимаю… Но очень смешно. И Лукан позвал…

— Позвал хирурга, — трясся от хохота Амур.

— И велел вскрыть себе вены… А имущество… — погибал от смеха Нерон.

— Тебе… тебе, Великий цезарь! — катался от смеха по арене Амур.

И Венера тоже смеялась — звонко и нежно, как колокольчик.

— Довольно, — вдруг коротко приказал Нерон.

И смех будто смыло. Наступила тишина. Нерон сумрачно глядел на Сенеку.

— Вот видишь, учитель, как осторожно надо выражаться. Ты сказал: «Они давно спят». И боги подстерегли твои слова — и получился каламбур. Как грустно… Где этот Тигеллин?

— Тигеллин приближается, Цезарь.

— Вот придет Тигеллин… Ну что же делать?! Кто из оставшихся в живых римлян сможет достойно беседовать с Сенекой?

Амур опустил глаза долу, пораженный грандиозностью вопроса. В тишине трещали факелы.

И тогда Нерон объявил:

— Я уверен, только один — сам Сенека! — И, не спуская глаз с Сенеки, Нерон приказал: — Немедленно послать за философом Сенекой.

Сенека был невозмутим.

— Будет исполнено, Цезарь, я пошлю трибуна Флавия Сильвана за философом Сенекой.

И Амур вприпрыжку исчез в темноте…

— Какая страшная ночь! Как много крови… — бормотал Нерон. И добавил благодушно: — Но мы прервались. Как прекрасно ты говорил о презрении к смерти. Продолжай, учитель.

— С удовольствием. Вспомни, как ты родился… как вытолкало тебя из утробы в мир величайшее усилие матери…

— Мама… Бедная мама… — зашептал Нерон, приникая к груди Сенеки.

— Ты закричал от прикосновения жестких рук, почуяв страх перед неведомым. Почему же потом, — продолжал Сенека, — когда мы готовимся предстать перед другим неведомым и покидаем теплую утробу мира, почему мы так боимся?

— Сладостна… сладостна твоя речь. — Нерон стонал от восторга.